Словно на пpицел, словно в обоpот,
Словно под обстpел, на паpад, в хоpовод…
Темное помещение могло бы быть почти интимным, если бы это был не местечковый бар на задворках Бостона, а какое-то умиляющее влюбленных кафе с розовыми до непристойности бантиками по всем вельветовым стульям. Здесь была явная проблема с освещением, которая вряд ли была хорошо продуманной фишкой бравого владельца: одна из двух ламп непрерывно мигала, как будто намекая, что еще чуть-чуть и одна из половин заведения погрузится в кромешный мрак. Это бы могло раздражать, если бы не происходило где-то над потертыми столиками в противоположном углу от барной стойки.
За барной стойкой, кстати, всегда была своя особая атмосфера. Через одну пинту пива или половину стакана джина твой сосед по столешнице уже становится тебе приятелем, если вы оба были здесь одни. Еще стакан — и ты уже делишься с новым другом своими драгоценными орешками или даже трясешь на него оливкой со шпажки. Мортен Селвик был частым гостем этой барной стойки, настолько, что бармен просто молчаливо наливал джина в тяжелый круглый стакан, стоило только богу показаться на пороге. Взболтать, но не смешивать: на выходе получите пять минут молчаливой психологической поддержки от протирающего стаканы мужика, если вдруг вас бесит ваша работа, жена или старенькая храпящая собака.
Вот и сейчас, в столь поздний час, когда за барной стойкой только лишь харизматичная бабуля в интригующе-салатовой шляпке с отвратительно огромным бантом (и что она здесь делала?) и тощий сутулый парнишка, который своей осанкой выдавал в себе какого-то программиста, Тюр равнодушно пересчитывал в ладони соленый арахис, который служил ему закуской уже третий час. Он уже даже не косился с интересом на бабулю, которая, признаться, увлекла его тем, что решила потратить свою пенсию именно таким образом. Но потом, на дне второго или третьего стакана, он находит для себя другой интерес, потому старушечий вопрос остается за кадром.
Словно целый миp, словно снежный ком,
Словно напpямик, наугад,напpолом…
Почему-то сегодня не хотелось даже разговаривать, а только наблюдать за обстановкой, поймав мысленно ту самую волну новомодного дзена, про который люди кричат из каждого утюга. А Тюр считал это драгоценными минутами наедине с собой, когда можно подумать о том, на что обычно не хватает бешеной скорости современной жизни. Пока люди тратят свои краткие жизни на мгновения в поглощающем их синем свете экранов, а ты живешь не первое столетие, течение времени становится не таким уж требовательным к твоим собственным действиям и не таким внушительным для мыслей. Если устроиться где-нибудь в уголке ускоряющейся вокруг жизни, то на какой-то миг начинает казаться, что ты начинаешь понимать людей. Точнее то, во что они превратились под влиянием соблазном и потребительского отношения друг к другу.
Мортен закидывает себе в рот последний многострадальный арахис, удачно оттеняющий еловый привкус с горчинкой. Особенность отдельно взятого Селвика заключалась в том, что из-за предельно быстрой регенрации он не успевал опьянеть настолько, что это как-то было бы заметно. Например, сейчас в голове все еще была приятная дымка, но где-то минут через сорок алкоголь из крови полностью исчезнет, а похмелье может случиться разве что от некачественного пойла в непомерных количествах, да и то на час мигрени в самом запущенном случае. Потому для короткого эффекта мужчина старательно вливал в себя все то, что горит или должно гореть, но эффекта либо не было вообще, либо он был крайне недолговременным.
Когда у бабули шел уже шестой стакан, а программист начал смотреть на соседку со смесью уважения и увлечения, Мортен понял, что пора отсюда двигаться домой. Подката к старушке он бы уже не выдержал сегодня, пожалуй. А то, что происходит в баре, пусть останется там же.
Селвик громко опускает стакан, придавливая пару купюр, чтобы и бармену хватило на шоколадку со сдачи, привлекает внимание уставшего вечернего трудяги, чтобы заметил. Медленно поднимается и выбирается под прохладный ветер вечереющего Бостона, который принялся нетерпеливо трепать непослушную прядь волос, упорно падающую на лоб скандинавского божества. Тюр плотно закрывает тяжелую металлическую дверь с незаметной вывеской, ступая на тихую улицу с изредко загорающимися фонарями.
Поворот направо, пройти пару вихляющих переулков, и окажешься у неприметной мусорки, где в тени стоит побитый жизнью, но крайне обожаемый Харлей. Пара слабеньких магических амулетов, свисающих под зеркалами, и никакие любители быстрой наживы не заинтересуются божественным имуществом.
Тюру остается буквально один поворот пройти до цели, как его внимание привлекает какое-то движение откуда-то слева. Он с любопытством оборачивается, ожидая увидеть какую-нибудь собаку. А находит две темнеющие в противоположном конце проулка фигуры. Пару секунд он скептически наблюдает за разворачивающейся на его глазах классической картиной «девушка в беде». Надо признать, что супергероем из комиксов он никогда себя не чувствовал, даже несмотря на свою прославленную в сагах храбрость. Храбрость всегда должна идти под руку с мудростью, желание пересчитать зубы окружающим без причины ничего хорошего под собой не несет никогда. В конце концов, он был не просто богом войны, но справедливой войны. В общем и целом, он старался думать о том, что в проулке происходило что-то не совсем законное, это было совершенно не его дело, чтобы влезать туда, куда его не просят. Девушка, как он уже успел заметить, помощи не просила и выглядела вполне довольной жизнью. Как знать, может быть, это ее друг детства или у них интересное такое свидание.
Словно навсегда, словно безвозвpатно…
И опять сначала…
Убедил себя в том, что вмешиваться не стоит, Мортен достаточно быстро. Отвернулся и успел сделать пару шагов дальше по улице, а потом что-то решительно изменилось. Движения мужчины стали резче, как будто кто-то стер пару кадров в анимации его действий. С каждым шагом он двигался все резче, но и медленнее разом. Он дергается в сторону, хватается за какой-то выступ. На языке — привкус металла и злобы, которую испытывал, очевидно, мужчина в паре десятков метров, который в переулке пытался причинить вред девушке. Грудь сдавило тисками, вдох вырывается из легких сиплый, с каждым выдохом все больнее дышать.
— Saudbitr*, — сквозь зубы скрипит Тюр, а после сгибается по полам, стараясь справиться с подступающей, разрастающейся, поглощающей каждую клетку его тела болью. Боль как якорь, притягивает к земле, пригибает могильной плитой. Боль как магнит, неясное притяжение ярким указателем прямо под ребра.
-- Богу тяжело собраться с мыслями, давно он не испытывал такого резкого стремления разобраться с несправедливостью, как сейчас. Он спешно облизывает высохшие-побледневшие губы, уже понимая, как желание пройти мимо сценки в переулке выбивает у него землю из-под ног. Обманывать самого себя могло бы стать печальной привычкой, не вмешиваться в чужие дела уже давно таковой стало. Но сейчас у судьбоносных норн были другие идеи насчет того, что стоило сделать богу справедливости.
Вершащаяся прямо здесь и сейчас несправедливость с какой-то несчастной девушкой заставляет Тюра развернуться к проулку, который он только что прошел. Морщась от боли, но чувствуя, как ему становится дышать чуточку легче при приближении, мужчина с трудом заворачивает за угол, обтирая его плечом, пытаясь тем самым не потерять свою опору.
— Отвали от девушки, — он почти не повышает голос, но ему не надо лишний раз уверяться в том, что все присутствующие услышали его угрозу. Как-то за много лет он все-таки научился в требования и внушительные речи.
У Тюра была скромная надежда на то, что приключений в подворотнях местному маньяку уже хватило острых ощущений, и он не захочет устраивать разборки со случайным свидетелем, который мог и в полицию заявить. В полицию заявлять, конечно, Мортен бы не стал, но говорить об этом вслух не обязан, пусть у присутствующих останется вариант бескровно разойтись по своим делам в ближайшее время без выяснения отношений.
